Консерватор
Консерватор
Консерватизм как политическая технология опирается не на философию консерватизма, с которой незнакомы широкие массы, а на нечто куда более нутряное и глубокое. Можно заметить, что консервативные настроения в политике растут по мере того, как население государств перестает понимать перемены и воспринимать их, как нечто полезное. В то же время, консерватизм меняется со страшной скоростью, ничуть не уступающей скорости прогресса.
Еще полтора века назад быть консерватором – означало выступать против отмены рабства (идет ли речь о неграх в США или крепостных в Российской империи, – неважно), считать недопустимым высшее образование и избирательное право женщин. Сто лет назад консерваторы могли выступать за сегрегацию или против евреев. Сейчас легальный консервативный дискурс позволяет вяло сопротивляться железной поступи феминизма, но уже никак не позволяет требовать лишения женщин избирательных прав. Мы видим, что консерватизм подвержен переменам, и изменяется ровно с той же скоростью, с какой растут запросы и влияние условных прогрессистов.
Какова же вневременная составляющая консерватизма, в чем его константа? Только в одном: скептическое восприятие перемен.
Между крайне отрицательным и ярко восторженным отношением к любым переменам находится множество промежуточных позиций, и мы условно назовем консерваторами всех, кто ближе к отрицанию, чем к восторгу. И, тем не менее, все носители этих условно консервативных взглядов согласны с тем, что какие-то перемены необходимы, потому что это единственный способ решить проблемы общества.

Практикующие лоббисты и политические технологи назовут не один и не десять примеров того, как механическое сопротивление переменам без создания альтернативы губило перспективы больших консервативных проектов. На наших глазах условная группа «консерваторов от здравоохранения», сопротивлявшихся медицинской реформе в Украине в течение 3-х лет, потерпела полный крах, потому что не смогла предложить обществу альтернативного видения перемен, а лишь говорила «Перемены опасны!». Учитывая, что украинское общество не довольно ни одним аспектом своего существования, а здравоохранением особенно, позиция: «Не допустим перемен», – заранее проигрышная, стратегически уязвимая, бесперспективная. Если консерваторы ограничивают свою стратегию обороной – они проиграют.

Повторение всех этих очевидных вещей нужно для того, чтобы сформулировать основные принципы той политической методологии консерватизма, которая могла бы позволить ему политически доминировать в Украине. Главных принципов два: реформаторская проактивность и поиск компромиссных решений. Консерватизм должен не сопротивляться переменам, а предлагать консервативные перемены. Не отстаивать сохранение «статус-кво», а создавать и внедрять осторожные взвешенные решения для изменения этого «статус-кво».

Можно разобрать, как эта методология могла бы помочь в такой важной социальной проблеме, как земельная реформа. Украинский консерватизм, успешно усвоивший высокую политическую теорию, продолжает беспомощно смотреть на куда более актуальную для украинской политики проблему частной собственности на землю. В самом деле: с одной стороны, украинцы традиционно владели землей в досоветские времена. С другой стороны, украинцы традиционно не владели землей в советские времена. С третьей стороны, сейчас времена явно не советские (слава Богу), но и не совсем уж хорошие, и как бы чего не вышло. В итоге, украинский левый консерватизм выступает против частной собственности на землю, правый не владеет вопросом, а прогрессисты вообще защищают интересы иностранных инвесторов и, в отличие от консерваторов, получают за свои лоббистские усилия хотя бы грантовые деньги, что уже неплохо. Есть ли здесь пространство для консервативной политики? Есть.
Ключевое, что может сохранить консерватизм, предлагая свой путь решения проблемы украинской земли – это: «Как бы чего не вышло, но меняться надо», возведенное в главный принцип реформы.
Консервативная земельная реформа возможна, ее составляющие (экономический расчет, оценка рисков, разработка полного пакета нормативных актов, моделирование, пилот, внедрение) просты и понятны каждому. Но почему же тогда консервативной реформы не будет? Да потому что прогрессисты, поддерживаемые международными институтами, тратят время не на экономическое моделирование, а на лоббизм; в свою очередь, левые консерваторы тратят силы не на соцопросы и предложение альтернатив, а на тупое сопротивление под слоганом: «Этому не бывать!» Результат: прогрессисты победят, но в таких формах, которые подрывают их легитимность, плодят проблемы и открывают дорогу таким тупым мракобесным видам левого консерватизма, от которых отшатнутся и сами консерваторы. А ведь выход был.
Второй пример: аборты. Христианские консерваторы традиционно выступают против абортов, апеллируя к христианской морали. Что может сделать, выступая против абортов, политически беспомощный консерватор? Он выступит с запретительными инициативами, которые в глубоко светском украинском обществе развяжут руки левому протесту и приведут к огромным проблемам для запретителей и самой их идеологии. Что сделает политик-консерватор, желающий завоевать симпатии христианских консерваторов, но не породить протеста?

Экономическими методами усложнит доступ к абортам (которые и вправду являются опасной, травмирующей операцией), и, в то же время, будет за бюджетный счет финансировать разъяснительные кампании по контрацепции и сексуальному просвещению, бесплатную раздачу контрацептивов, пропаганду семейных ценностей и проч.
Консерваторы будут аплодировать, прогрессисты должны будут нехотя признать, что их обскакали.
Отношение к церкви? Одна из наиболее сложных проблем, учитывая, что церковь стремится к экспансии, а влиятельная секуляризованная часть общества не понимает или даже презирает церковь и склонна мешать распространению ее идеологии и взглядов. Контрверсии, казалось бы, неустранимы. При этом традиционно консерваторы считают своим долгом опереться на церковь, плюнуть в глаза светской части общества и пожинать все проблемы, с этим связанные. Плохой путь. Но и тут есть консервативное решение. Оно, как ни странно, заключается и не в том, чтобы развязать руки церкви, и не в том, чтобы поддержать воинствующих атеистов.

Оно заключается в том, чтобы поощрять социально одобряемые инициативы и действия церкви (благотворительность, гуманитарные акции, посредничество в мирных переговорах) и не поощрять любые попытки экспансии в науку, светскую культуру и образование. В то же время, сфера науки, культуры и образования может быть закреплена за светскими деятелями, но любая попытка их регулировать или публично осуждать церковь должна вызывать сопротивление, пусть даже мягкое.
Это и будет консервативным – то есть, прежде всего, ответственным и осторожным решением.
И так во всем. Нет проблемы, которая не имела бы консервативного решения. Но «давайте оставим, как было» – это не консервативное решение, а заранее запрограммированная капитуляция. Те немногие сферы, в которых действительно можно «оставить, как было», обществом никогда не обсуждаются. Если какая-то вещь начала обсуждаться – значит, это уже проблема, требующая вмешательства, активности и предложения решений. Однако до тех пор, пока «консервативная реформа» будет звучать, как оксюморон, консерватизм будет выглядеть фричеством, а не перспективной идеологией.
Базовая логика очень проста: консерватизм не должен менять общество, возвращая его к «старым добрым временам». Никаких старых добрых времен нет. Вся роль консерватизма – это роль педали тормоза в автомобиле, без которой смертельно опасно ездить. Но ехать все равно надо.