Консерватор
Консерватор

ОТВЕДИ МЕНЯ ДОМОЙ

Дебютне оповідання донецького письменника Андрія Неморозова.
Про Донбас, про футбол, про війну і про дім, в який влучило літо 2014го, як артилерійський снаряд.
~
-Смотри, - сказал мне Никита, - Мороз, смотри, вон! Дымит!

За фалангой девятиэтажных зданий на Щетинина, ряды которых уходили в горизонт, брызнула струя чёрного дыма.

-Дымит, пусть дымит. Не от стрельбы же. Не слышно, – ответил я.

-Бо глухой! Всё уже давно слышно. Началось!

-Не, - сказал я, - чего ссышься, рано ещё. Как оно долетит сюда?

Мы спешили в «Амстор» - последний супермаркет на нашей окраине Донецка, где оставались хоть какие-то продукты, алкоголь и посуда. От моего подъезда до «Амстора» топать было минут двадцать, если быстром шагом. Никите, что жил в старых шахтёрских посёлках, до него минут сорок езды на маршрутке. Он нервничал.

-Не долетит, так ебанет! – не унимался Никита. – Что они по-твоему, покрышки жгут? Бычки в солому кидают? Ты про аэропорт читал? Там уже пошло-поехало!

-Какая тут солома…у нас, солома?

-Говорю же, палят!

-Да перестань ты, - сказал я раздражённо, - не порть хороший день. Армия под Славянском ещё. Они там до конца лета и простоят, какая уж тут война, когда стрелять нечем. Пошли вон лучше, - махнул я рукой на «Амстор», жёлтые края которого виднелись в трёхстах метрах от нас, - почти на месте. Пекло…

На нашем жарком юго-востоке, обычно, уже в июне плавился асфальт, искрились холодными каплями фонтаны, а первые дни лета начинались с покраски школы, внекалендарных субботников и сдачи книг в библиотеку. Мы возюкали ногами бледный песок детских площадок по сухой траве, уже выжженной солнцем, бегали за холодным пивом или энергетиками в близлежащий ларёк, где к напиткам давали горячий бутерброд с майонезом и сыром. Классная отворачивалась, отвлекалась, и мы убегали, глотая газированный алкоголь уже в полдень. Дрожали кадыки, мы упивались летом.

Неудачников, которые чем-то провинились во время занятий, заставляли красить задний ход школы. Потом все: и счастливчики, и неудачники, садились на ступеньки у входа, кто-то, по жребию, приносил холодное пиво и малолетним работягам, разноцветным в одежде и лице, и мы вместе дрожали кадыками от ледяной жидкости в горле. Потные, чистые и не очень, мы дышали краской, попивая пивко.

У нас было море. Азовское. Голубая дырочка на карте, глобусе, солёное пятно, самое мелкое в мире с крымско-татарским именем. Римляне звали его болотом, греки – матерью морей, а татары и русские устанавливали над ним контроль, особо не заморачиваясь над названием. Ехать до Азовского моря было километров 120, час в машине, не больше. Самые сильные из нас, школьников, в начале июня или конце мая преодолевали это расстояние на велосипедах, низкий перепад высот, пахучий ковыль, дикие пионы и бурьян. Семь часов на маленьком, жёстком седле до миниатюрной Австралии в контурах, что врезались в каждую карту. Мира, Европы.

На море ездили все. В Мелекино, если нищий, в Урзуф, если бедный, ну, или в Бердянск, если семья твоя выбилась аж в средний класс. Журчала пожелтевшая от отходов мариупольского меткомбината Ильича йодированная вода, покойно омывала наши свежие, чистые пальцы. Усталые ноги семнадцати, шестнадцатилетних дончан. На пляже загорелые подростки, раздетые по пояс, продавали креветки и пахлаву, в дешёвых пансионатах толстые поварихи кричали про скорый обед. Пекло солнце, согревая до жжения «бананы», прыгающие по волнам, туристические яхты и рыбацкие лодки.

Таким было оно, наше привычное лето. Лето 13-го, 12-го, 11-го, 10-го, 9-го, 8-го, а дальше я уже и не помню, наверное, и остальные такие же. Летом 14-го не было пахлавы, не было креветок и загорелых парней, не было на песке пожилых разжиревших баб в фиолетовых купальниках с нелепыми лебедями и ландышами, никто не подставлял ладонь под ржавый железный душ в теньке, скривившийся над деревянными дощечками на пляже. «Азовом» теперь звался военный батальон, и море омывало уже не наши, а их, ноги. Нам оставался только дымок, струившийся за девятиэтажками Щетинина, бессчётными и бесконечными.

-В блокпост, наверное, пидарасы стреляют, - говорил Никита, не выносивший жару, от того потевший, как красное яблоко в микроволновке.

-Никто не стреляет, - монотонно произносил я, без интереса, - а если и стреляют, то твои пидарасы, а не мои.

Никита послал меня на хер. Употребление мата не по этимологии – первый признак скотской необразованности. Да, чего тут таить, мы и были необразованными скотами. Поэтому идеологический противник и звался по-простому – пидарас. Никита хотел отделения Донецка и всей области от Украины, хотел стать полноправным россиянином. Украина его заебала. Он считал, что его оскорбили, и продолжат оскорблять, поучая, как жить. Я же, наивный молодой человек, выбирал позицию меньшинства - патриотизм. Теперь для того, чтобы быть патриотом, достаточно просто быть против. Поэтому, да, я тоже был для него «пидарасом», у которого были свои «свои», тогда как у него «свои» стали совершенно другие.

В нашем языковом пространстве представителям сексуальных меньшинств приходится тяжелее всего. Назовут пидарасом не зависимо от того, в кого, как, и куда ты всовываешь свой член. Не пойму я, почему именно «пидарас», а не «негр», «жид», «косоглазый», «чурка», или, например, «лесбуха». Чем мужское сексуальное меньшинство заслужило таких обобщений? «Жид» у наших людей ассоциируется с жадностью, «негр» (ну, или простонародный вариант "черножопый") с грязью, нечистоплотностью, «лесбуха» вообще с красивым эротическим фильмом (вроде «Жизни Адель») или короткостриженной дамой, коими я крайне заинтересован, «косоглазый» - с лапшой и шитьём обуви, "чурка" - с инородцем, а вот именно "пидарас" - обязательно с плохими поступками, с войной. Может, дело в союзе "д" и "р", что даёт жёсткость, грубость произношения, лёгкая запоминаемость, не знаю я, но "пидарас" - это непременно объект ненависти. Плохой человек.

Не повезло ребятам с прайдов, которые решили заниматься этим в Украине. А вот если пидарас, то есть гей, простите, есть в Донецке, пишущий и снимающий гей, то ему повезло. Сразу дадут Нобеля или Каннскую веточку. Если приложит усилий. Сами подумайте, нищий беженец-пидарас из воюющей бедной страны с традиционными ценностями. Это успех. Без вариантов.

Вот друг мой, Никита, как отчаянный патриот Донбасса, и Донецка в особенности, в нюансах геополитики не разбирался. Ругался, потел. Зачем ему, семнадцатилетнему выпускнику, двоечнику и пьянице, кумекать политику и экономику войны. Пришла война, надо реагировать – установка простая. Ему легче было просто знать, кто пидарас, а кто - нет. О сексуальных меньшинствах, расовых меньшинствах, национальных, их разнообразии, он и не думал. Как повелось, так и есть.

В «Амсторе» мы нуждались в двух или трёх бутылках грузинского коньяка. «Старый Кахетти». Мои родители, что начали переживать из-за глухих, отдалённых залпов по ночам, предпочитали на выходные смываться на дачу. Им надоело ждать определённости, освобождения, оккупации, мирных переговоров. Они ездили жарить шашлыки три раза в неделю. Наверное, это их успокаивало.

Мне – радость. Дома их не было, поэтому я мог спокойно посмотреть чемпионат мира по футболу, что проходил в Бразилии. Мы, любители футбола, решили посмотреть спорт как настоящие мужики. С пивом, коньяком, сухарями и «Байкалом» на запивку.

Вечером нас ждал очередной матч, матч чемпионата мира. Да-да, мы спешили закупиться заранее. Мира и мира, не переносить же его теперь, раз у нас война. Кому мы, спрашивается, нужны? Мир большой, а мы просто щепотка плохого настроения. Мало ли войн? Сирия, Ливия, Судан, Конго, Нигерия, Афганистан…чем мы отличаемся? Попали в хорошенький списочек. А на чемпионат – нет, мы не попали. Нигерии повезло больше.

-Там если и осталось, то или просроченное, или в три дорога. Засранцы эти, - показал я рукой на людей в камуфляже с Калашниковыми на плече, что стояли в темных очках на входе в «Амстор», - небось всё уже вынесли. Видел в инете, тащили тележками. Куда им только, на хуй, всё это влезает...

-Пусть берут, тебя жаба давит? – сказал Никита.

-В смысле жаба? У нас дома всю жизнь хлеба да сосиски, а они салями и телевизоры просто на тележках вывозят. Стереосистемы, ящики виски, мясо, жратву.

-Дымит, вот и вывозят…

В политических взглядах с Никитой мы расходились. Теперь такого как Никита в Украине шлёпнут. Не проукраинский он. Неправильный украинец. Отец мой всегда говорил: определяй их (неправильных) по рожам, а наших – по лицам. Не на то, что с языка их слетает, следует внимание обращать, а на мимику, складки, лоб, волосы, морщины, бородку, брови и глаза. Пропитый или нет, покрасневший, позеленевший, сухощёкий, перегарчатый, порезанный, желчный, много первичных сепаратистских признаков. Все в Донецке быстро наловчились распознавать врагов. Народа, отечества, личных. Когда армия подступает и на город сыплются первые снаряды – умение найти врага обостряется.

А все украинцы говорят, говорят, говорят, мол, держите, держите государственную администрацию, не давайте спускать флаг, выходите с речёвками и плакатами на площади, отстаивайте гражданскую позицию. Пойте гимн! Гимн пойте! Стихи читайте! Милиция с народом! Любить Украину, як сонце любить! Соборная, неделимая, ещё какая-то хуйня…будто и не знает никто, что такое настоящий триумф хама. Что такое предательство. Подкидыш ответственности. А у него, хама, ещё и автомат, с предохранителя снят, рукоятка в плечо упирается – какая, на хуй, гражданская позиция? Я армию жду. Это её работа. Позицию отстаивать.

Я Никите того не говорю. Он мне ничего плохого не сделал. Парень как парень, вроде мой друг. А рожа…ну, рожа, да. Не лицо. Полноватый, можно сказать, взбитый, вроде семнадцать, а уже борода, облепили черные волосики его мясистые щеки. Глаза прыткие, но честные, без блеска, без фанатизма, пухлые ладошки, средний рост, в шортах на волосатые ноги с розовым оттенком, Никита тряс чёрную футболку у груди, нагоняя хоть какой-нибудь ветер. Ходил он не пятка-носок, как все люди обычные, а ковыляя, ставил подошвы чуть набок. Будто хромает. Или наелся.

-Ты чего чёрную футболку на себя натянул? Траур?

-Чтоб ты доебался, - отвечал он.

-Не прыгай на двери только, они сами открываются…автоматические.

Грубиян был Некит. Никита. Наглый. Вечно кидался на хрупкие двери супермаркета, что покорно раздвигались перед ним. Бил по ним ладошами, плевался. Окрикивал охрану или хорошо одетых людей. Модных. Звал их «педиками». Не «пидарасами». Резко оглядывался по сторонам, смахивая пот с заплывшей шеи, как будто в бегах, и шатался из стороны в сторону, как матрёшка. Да, матрёшка – вот лучшее описание его ходьбы. Показушник, так он ходил только перед нами. Перед женщинами шагал ровно, как гвардеец на марше.

«Амстор», некогда набитый всяческой едой и деликатесами жёлтый прямоугольник, доживал свои последние дни. Новые властители, в камуфляже и военной амуниции, быстренько отжимали один жёлтый прямоугольник за другим, попутно вывозя всё его содержимое на тележках и машинах. Внутри «Амстора» копошились старухи в домашних халатах, косынки на головах, и взваливали на свои горбы огромные фирменные сумки магазина, наполненные до верха пачками крупы, макарон и гречки.

Кассы, растянувшиеся на двенадцать-пятнадцать рядов, не пустовали и днём. В середине июня наблюдался покупательский бум, как на «чёрную пятницу» - все обналичили до копейки деньги с карт, особенно кредитные, и побежали скупать всё, что пригодится и не пригодится в блокаде. Особенно свечи и лампочки. Некоторые двоедушные граждане с интуицией шакалов и крыс находили выгоду и из такого положения. Тайком повышали кредитные лимиты на картах за месяц, а то и за два, облепливали банкоматы, опустошая их содержимое, и радостно посвистывали, проверяя карманы. Отдавать деньги назад стало некому, ведь банки закрылись ещё до первых выстрелов. Банкиры и неоростовщики никогда особых надежд на мир и благополучие не питают, уходят первыми, как авиакомпании.

Тех, что так набивали себе карманы, я не виню. Плуты ребята. Не промах. Наебать государство, нет, такое я никогда не буду осуждать. Тем более, если оно начало разваливаться на части, посылая едва одетых парней с парой патронов под гусеницы и своих, и русских танков. До кредитов в банках, им, украинским геополитикам, тоже не было дела. Государство стреляет в нас, мы его обворовываем. Лжём. Всё по-честному.

По ногам бежал холодок от прозрачных морозильников, полностью пустых, в них валялись лишь одинокие упаковки дешёвых пельменей, вареников. Бледные куски мяса, головы рыб. Их покрывал лёд голубоватого цвета. Кто-то мог, конечно, закинуть туда ливерную колбасу из озорства, попадались и крабовые палочки. Люди, в основном те же старухи, и пузатые мужики в майках, что усердно теребили ключи от машины в своих руках, не спеша ползали по полупустым рядам, щурясь на цены. Ни одного ребёнка.

- Сынок, - спросил Никита, - может, «Крымский» возьмём?

Затейливо спросил. Будто украсть хочет.

- «Крымский»? «Старика Кахетти» ищи, крымчанин.

Никита ухмылялся. Любил подколоть невзначай. Задеть меня спизженным Крымом.

-Вон, глухня, возьми, вон стоит «старик». Всего три осталось, - добавил я.

Полка с коньяком была в самом вверху, под ней располагалась водка, много, много водки. Дефицита водки в Донецке не было. Одна из скрюченных бабок перегородила нам путь к заветной бутылке. Наклонилась, почти на колени упала, и высматривала что-то среди множества плях. Ценники висели намного ниже. В коричневой накидке запаха кладбищенских деревьев, ветви которых опутаны паутиной, старуха напоминала труп, что умер в стоячем положении.

-Мать, - сказал ей Никита, - куда тебе водки? Чего высматриваешь? Выпей сто грамм кагора, да покойся с богом.

Та схватилась рукой за поясницу и начала поворачиваться в нашу сторону. Косынка сползла с её, почему-то, лысой головы.

-Мать!

-Шуруй к ёбаной матери, козёл! – захрипела старая, закусив пожелтевшую губу. – Скоро таких как вы, голубчиков, на тополях вниз головами повесят!

Я взял Никиту за руку и потянул в противоположную от неё сторону.

-Ебал я тебя в рот, старая! – крикнул Никита, откинув мою руку.

Он оттолкнул её корпусом, пнув локтём, взял две бутылки нашего коньяка и быстро пошёл к кассам. Та едва не повалилась на винный отдел, выкрикивая нам вслед неразборчивые ругательства. Я только одно слово услышал: «дождётесь».

«Байкал», коим мы любили всё запивать, отсутствовал. Мы нахватали каких-то сухарей в мелких пачках, чипсов, и задумались перед напитком «Новая деревня».

-Та это молоко, - сказал мне Никита, - чего стал, дурак!? Давай вот, - взял он в руки не менее подозрительную «Южанию», - это возьмём.

-Сок с коньяком? Некит, ты трезвый?

-Ты хочешь «риал колу» попробовать?

Я согласился на сок. На этикетке написано: Республика Адыгея. Откуда взялись российские продукты, если блокады ещё не было, я понять не мог. Слегка расстроился. Дал «Южанию» Никите, показав этикетку.

-Из Европы что ли? – спросил он. – Адыгея…

Мы расплатились, и из атмосферы холодка от пустых морозильников вернулись на солнцепёк. Кафетерий у выхода, где мы ещё пару месяцев назад разливали водку и вино под столом, где целовались с бабами из Донского микрорайона, закусывая алкоголь и поцелуи слишком тонкой пиццей, пустовал. Вход в него залепили каким-то крестом, вроде изолентой.

На улице охранник скручивал престарелому дохлику руки за спиной. Тот, голый по пояс, с обвислыми сосками на худом теле, в шлёпках на носки и спортивных штанах, брыкался и кричал, размахивая сжатыми зелёными двадцатками в руке.

-Братан, дай бутылку водки взять, братан! Последняя!

Охранник молчал, продолжая укладывать его на асфальт. Свистнул ребятам в камуфляже, что радостно обняли ладонями приклады автоматов и двинулись к ним.

-У нас лимит на продукты уже что ли? – спросил я Никиту. – Чего он орёт?

-На пьяных во вторник у нас лимит. В два часа дня-то. Кричит, хуепутало…

Никита, несмотря на свой хамский тон и раздражённость от полудня до полуночи, не был ворчуном. Наоборот. Просто любил нарываться на проблемы, провоцировать других, унижать их. Делал всё, чтобы подраться. От него и подруга его, шестнадцатилетняя школьница уехала. Ирой звали. Вроде, уехала в Краснодар. Родители сказали, нечего тебе под бомбами сидеть, пускай они пока на голову и не валятся. Догадливые. Чувствительные люди. Люди-пророки. В июне все съёбывали куда подальше.

-Лимит… - злобно ворчал Никита.

-Так а что твоя дама, уехала все-таки? – догнал я словами свои мысли.

-Её Ира зовут. Дама! Шалава она…

-Езжай в Россию за ней, ты же хотел, с марта ещё.

-Каждый день в любви признается, - заглянул он зачем-то в пакет, где звенел коньяк. Может, боялся, что дама его и оттуда подслушает. – Истерики каждый день. Мне и одному хорошо. Ебаться, не с кем, правда.

-Что, уже и это успел с ней?

-Нет, - ответил он резко, - я сдержан. Ты мне башку не забивай хуйней, говори лучше, какой план у нас.

Мы свернули в дворы на Прожекторной. На розовом кафеле, которым облепили пятиэтажные дома ещё при совке, продолжалась маркерная война – чёрным на чёрное. На краску с баллонов денег, видимо, никто не накопил. Спор на кафеле, что кусками сваливался на землю, шёл предельно простой: Донббас – это Россия или Украина.

-Хоть бы уже без ошибок писали…

-План какой у нас, а бля?

-Ближе к ночи приходите, матч же в двенадцать. А то ещё батя заявится, а мы коньяк по чашкам льём. Я бы вообще, - робко сказал я, - пива выпил. В спортзал же собрались ходить.

-Качалка? Ёбнулся? Здесь скоро ничего не будет, какая качалка, всё сметут!

-Ничего не сметут, порешается. До бомбёжек не дойдёт же. ЗНО начнётся, вот и порешают.

-Порешают…с пивом или без? Пиво! — важно, будто издеваясь, сказал он. — Сынок, слабенький стал ты!

Никита, опять затейливо улыбаясь, уставился мне в правое ухо.

-Стареешь, - добавил, - печень уже сединой покрывается.

-Давай решим, что поставим лучше, у меня всего тридцатка осталась. Саню поздравлять надо, денег нет ни хуя. Ты выписывал коэффициенты? Что на кого?

-Я по памяти помню. Что мне писульки твои. Так, - достал он свой айпод, - группа А. Бразилия, Хорватия, Мексика Камерун – думаю закончат они в такой последовательности.

-Некит, бля, к чему мне последовательности твои? Решаем, что на ближайший тур ставить, родители до пятницы на даче, мне пить и жрать нечего.

Никита харкнул соплями в траву и присел на бордюру у огромного мусорника из пластика. На нём шёл тот же спор, что и на кафеле. Правда, Донбасс был с одной «б».

-Значит лепим, что Бельгия Алжир трахнет, с тоталом, например, - начал он, - Россия Корею делает, это понятно.

-У тебя, - вмешался я, - Россия всех, блядь, делает. Дай денег заработать!

-Какая Корея, сынок? Ким Чен Ын ракетой ебанет, не будет Кореи. Ни южной, ни северной. Успокойся. Россия возьмёт, уверен будь. Короче, Бельгия, Россия, Бразилия Мексика…

Футбольный стратег притих, вновь потряхивая футболку под горлом.

-Чего задумался?

-Бразилию не люблю, а в Мексике – Дос Сантос. Но хозяева, подсудят же. Ладно, - решительно сказал Никита, резко спрятав айпод в карман, - рискнём. Хотя бы победа-ничья залупим на Бразилию, коэф нормальный и так. Для поддержки.

-Камерун Хорватия, что думаешь?

-Та Хорватия, ясен хуй. Чего гадать? Вот четыре матча есть: Россия – победа, Бельгия – победа, Бразилия – победа или ничья, Хорватия – победа. Сейчас посчитаю. Ты смотри, - крикнул он, - ни хуя себе, с двадцатки поднимем 118 гривен! Пить можно два дня!

Я недовольно закрутил головой.

-Какой пить, у меня тридцатка осталась на 4 дня, имей совесть!

Никита, уже смакуя будущий выигрыш (он делал странные движения языком внутри рта), нехотя согласился.

-По десятке скинемся, поделим по полам. Почти 60 на рыло.

На трамвайных рельсах не спешно ползли трамваи, дерзко звеня своими колокольчиками у сердца. Под рельсы, что спрятались в траве прям напротив Раздольного рынка, постоянно падали то пьяницы, то одноногий инвалид без костыля, который жил на табуретке у пивнухи. Шум из пивнухи стоял такой же, как и всегда, воняло подгнившей кислотой дрожжей и вяленой рыбой. Её мёртвой чешуёй. Рынок же пустовал. Только полные тётки, что сидели на корточках перед железными воротами с самого моего рождения, по-прежнему квохтали над укропом, петрушкой и фасолью, небрежно раскиданными по пакетам на горячем асфальте.

Машин мало, ларьки, продмаги и цветочные - пустые, не курит никто, женщин нет, люди скрытные, озлобленные, напуганные. Лай собак стоит. Во дворах, под ногами, даже из трамваев. Как перед дождём. Лишь птицы низко не летают. Их тоже, как и женщин, нет.

-Пойдём в футбольца, Макс звал, - сказал Никита, - подъедешь ко мне через час, полтора, побегаем. Ты уже, сука, худой, как отвёртка. А ещё даже голод не начался.

-Не поеду я. Стреляют где-то у вас, постоянно залпы оттуда доносятся. Мать говорит, чтобы я к тебе не совался туда. Боится, что первый снаряд в меня прилетит. С моей удачей…

-А у них там на даче что, бля, Киевская область? Где они? В Моспино?

-Гришки.

-Сука, Гришки! Там «грады» скоро поставят! Бате друг говорил, он в ментовке работает.

Я при слове «ментовка» завожусь.

- У бабки моей соседа в тапочках, что в пижаме с автоматом по подъезду ходит лучше б забрал. Мент, блядь. Шныряет там, шаркает тапками, от закрытой крыши на девятом этаже до подвала. И всё пешком. По лестнице.

-Гришки! - заело Никиту. - Ебанёт, Мороз, говорю тебе! Забери их оттуда. Прилетит ответка ещё через неделю, или когда там начнётся.

Остановившись на автобусной остановке, что перед моим домом, я пожал ему руку. Условились на вечер, как договаривались. На остановке – главном пункте отправки в центр Донецка, тоже ни души. На работу уже не ходил никто, точнее, мало кто ходил, всё равно не платили.

-Рибери, бля, чемп пропустит, так жаль! – сказал Никита. – А я хотел, чтоб ему Золотой мяч дали…
Вечером меня посещает тревога. Я один, а значит, меня могут в чём-то уличить. Дикие юные годы, эх, я смотрю на широкую кровать своего деда – на ней я напивался, запираясь в спальне на крючок. Бывало, на пару дней, пока не забегал кот. Не нарочно опрокидывая мои бутылки хвостом, звон и треск, Фурс убегал к бабуле, которая уже неслась ко мне с веником. Шерстение ковров, слившихся друг с другом, и она здесь. Я же, с похмелья и почти неживой, выдумывал плохие оправдания. Меня уличали, а я скрывался.

Я всё повторяю, хотя дома пусто. Даже Фурс – чёрная шерсть на спине, белый животик, белые лапы, чёрные уши и хвост, отдыхает на природе. Бегает у мангала, на котором мой отец уже разложил мясо, проткнутое шампурами. Проверяю замки, проверяю, как расставил предметы в квартире. В какой позиции. Книги, вазы, тапки стариков, расположение банок и старых овощей на балконе. Звоню Никите. Волнуюсь, ведь соседке поручили следить, в какое время загремит щеколда автоматической двери в подъезд. Я знаю их уловки. У меня опыт с восьмого класса.

-Где ты ползаешь? – спрашиваю я его шёпотом. – Нажрался уже?

-Что? Что? – кричит он в ответ.

Я забегаю в спальню, вновь закрываюсь на крючок. Говорю громче.

-Скоро ты?

-Только ж 11 стукнуло! А вообще да, уже на подходе. Бабка твоя не припрётся?

-Спит уже третьим сном на даче, не припрётся. В домофон только не звони, я сам спущусь.

Мой приказной тон подействовал на Никиту. Умолк, не ругается. Он и раньше догадывался, что у меня паранойя. Или шиза. Корень этого, как казалось моему другу, кроется в излишней моей сентиментальности и желании всех переубедить. Довольствоваться, точнее, осознавать, жизненно необходимо осознавать, что выбранное мировоззрение, правда, та или иная, мой выбор и решения – правильные. По крайней мере, для меня. Пьянство он сюда не прилеплетал. Для него это было нормой.

Я прошёлся ещё раз по коридору, закрыл облезлую дверь в бабушкину комнату (экс-детская моей матери), проверил конфорки доисторической плиты на кухне, прикрыл дверь в спальню. Сел на диване в зале, разглядывая книги деда. Они облепили все полки коричневатой, но от старости уже оранжевой, советской стенки, с бесконечными шухлядками, шкафчиками, стеклянными сервантами и отсеками, где хранилось столовое серебро, посуда для праздников, крестьянские бутылки-фигурки в виде казаков и украинских женщин в вышиванках, какие-то золотые слоны, ожерелья, белая скатерть в ромбиках. Здоровая стенка, во всю стену. В уголках серванта – мой и брата портреты. Я – в чёрной шляпе, аля сицилийская мафия, но худой, в темной жилетке и белой рубашке. Галстук. Брат в таком же одеянии. Школьная фотоссесия. Я – второй класс, он – пятый.

Через минут двадцать позвонил домофон, я вздрогнул, но наскоро оделся и побежал открыть им дверь. Под подъездом вместе с Никитой, пакетик в руке, стоял Дима.

-А ты-то чего? – спросил я его. – На хуя тебе этот пьяница?

-Сынок! Я «Белого медведя» ещё взял. На разлив! Не трогай Димчика!

-Ладно, - успокоился я, - заходите.

В лифте Дима объяснил, что Никита побоялся оставаться со мной наедине.

-Пиздёж! – противился Никита. – Просто ты хоть малость в футболе кумекаешь. Ну что, нема бабки?

-Нема.

-Бельгия победила, - объявил он, - первый матч зашёл! Бразилия тоже не проиграла, хотя бля, я не ожидал, что Мексика выжмет ничью. Но зашло тоже, мы же победа-ничья ставили на Бразилию. Это я подсказал, понял, сынок? Так что два матча есть. За русскими дело!

Я открыл дверь в квартиру, удерживая указательный палец у губ, и по-партизански завёл их внутрь.

Дима читал рэп и был с Никитой на одной стороне баррикад. Союзники. Тоже, кстати, не худой. Пышный парень. Рэп (исключительно про любовь) он начал читать года два назад, когда его бросила девятиклассница с жопой зрелой женщины и грудью манекена. Не помню, как её звали, но из-за неё Дима взобрался на террикон за посадками и прыгнул вниз. Террикон – не край пропасти, даже не яма, поэтому Дима просто катился по углю и пыли, как полено, задевая тонкие деревца, полынь и другие цветы. Толстый, будто мешок с картошкой, он отбивался от земли. После неудачного самоубийства Дима и начал заниматься рэпом. Начинал с микрофона для скайпа: постоянно просил сводить его музыку и послушать.

-На австралийскую аппаратуру коплю, - сразу объявил Дима-рэпер, разуваясь в прихожей, - привезут скоро.

-В Донецк? Сюда только русскую аппаратуру привезут, сынок, хорошую аппаратуру. Пойдём выпьем, ты совсем заболел. Подлечим, — не унимался Никита.

Диму-рэпера захватила широкая песочная пайта, что скрывала его полноту. Одевался он убого, но также, как все остальные. Школьник, как школьник. Я был такой же: ходил в дурацких синих штанах, серых найках, вздутых, как живот беременной, якобы кожаной куртке, а на самом деле в ветровке из ткани, что странно отражала солнечный свет. Через чур аккуратно пострижен, при том что волосы валялись на голове мерзкой шапкой.

Усевшись, мы сразу разлили по одной. Стопки из серванта я заготовил. Выпили, съев по дольке лимона. Пилось судорожно. Я пугался родительских призраков.

-Мороз, - сказал Дима-рэпер, - чего трусишься? Давай трэк включу, я релакс тут вчера сделал. Со второго альбома.

-Отъебись от человека! Он волнуется! Бабки боится.

Я выпил вторую сам, уже не закусывая.

-Ну что, - начал Никита, - скоро там рашка? «Старик Кахетти» стынет. Поминает Абхазию.

Я чуть не поперхнулся коньяком, что неспешно согревал моё горло и ласкал солнце внутри. Под рёбрами.

-Рашка? Какая Рашка? Сегодня же США играет! С Ганой!

Дима-рэппер заржал, как кошка, что закашляла от сигаретного дыма. Никита тоже захохотал. Но раскатистей, по-свински, покачиваясь в кресле моего деда.

-Сука! – крикнул я. – Развёл!

Бросив несколько ругательств, я, злой, ушёл на балкон. У окна я решил, что обиделся. Уставился в вечерние улицы моей родной окраины. С окна пятого этажа виднелась дорога кудрявых тополей, что плелись друг за дружкой к закрытому продуктовому магазину. В окнах соседней девятиэтажки свет не горел ни в одном окне. На улице людей не было.

В зале Никита, нервничая, бодро щёлкал российские каналы, выискивая, где же будут показывать футбол. Привычка. Он же привык к украинскому ТВ, расстановке каналов, телевизионной программе. А его у нас отключили. Отрезали. Подорвали. Как угодно. Взамен появилось несколько республиканских каналов, где мелькали бородатые люди с безумными глазами, герои со слишком большим лбом и пафосные лозунги, написанные кровью. Плохо смонтированные. Графика в пикселях, как в «тамагочи» на тетрисе.

-Та где эта ёбаная Россия, - злился Никита, - о, нашёл! Мороз, - крикнул он мне, - а ты за кого будешь? За Корею?

-За Кержакова я, — кричал я в ответ, разглядывая темноту за окном.

Я немного успокоился. Летний вечерний ветер ускорял опьянение. Пили же на тощак. Я решил вернуться в комнату — не пропускать же футбол. Изредка, непонятно откуда, раздавались непонятные хлопки. Будто сосед сверху бегает, или кто салют бьёт.

-Хавать охота… - гладил свой живот Дима-рэпер, растянувшись на диване.

Стол, конечно, заставлен был явно не в украинских традициях: две бутылки коньяка, нарезанный лимон, несколько пачек сухариков, «Южания» и чипсы.

-Ты за Корею не болей, - сказал мне Никита, - а то Ким Чен Ын ракетой ёбнет. Не надо, сынок.

Я напомнил ему, что про ракету он упоминал неоднократно, и с Пхеньяна до Бразилии достать тяжело, если не невозможно.

-Санкции пусть не вводят, Киму по хую, как и Володе. Что санкции? – обратился Никита вновь ко мне. – Я и «Белый медведь» попью, а Пхеньян…там Владивосток рядом, у них тоже есть «мишка», наверное.

На экране заиграла музыка, появился кубок чемпионата мира, что напоминал голову, съедающую свою ладонь, и картинка перенеслась на стадион. Предстояло сложное дело: высидеть на российском гимне. Вышли команды: сборная Южной Кореи в белых футболках, сборная Россия – в белых куртках. Заиграли они. Песни национального достоинства. На российском гимне Никита выпил чарку, не запивая, добавив:

-Хороший же! Сильный!

Я вытерпел без скандалов. Привык ещё с новогодней традиции, когда моя семья шизофренично включила одно новогоднее поздравление за другим: российский новый год, украинский, белорусский. Семья эмигрантов, которыми называться вроде бы и смешно. Отец сбежал из Беларуси, когда совок испустил последний вопль, дед сбежал сюда из Воронежа, когда совок крепчал после военных побед, а бабушка прибежала сюда из той же Беларуси. До сих пор не может объяснить, почему. Я же собирался, уже смело, уезжать в Киев. Вот и гимны разные.

-Слухай, - сказал мне Никита, когда судья свистком погнал футболистов беситься с мячом, - чуешь хлопки?

-Не чую, а знаю. Они уже неделю так. У тебя стреляют.

-Гришки, сука!

Мы выпили ещё, и Никита начал доёбывать меня, почему я не пил под гимн и сильно много кривился. Он, спьяну, любил поприставать.

-Спорт вне политики! - вторил ему рэпер.

-Ты это президенту страны скажи, - говорил я, - который Олимпиаду перед войной проводит. И другому, который заявки на финалы Лиги чемпионов и Европы составляет при военных действиях.

-Так что теперь, - не соглашался Никита, - в футбол не играть? Натворили хуйни, а людям не давать праздник?

Я налил ему, чтобы он успокоился. Выпили. Я продолжил.

-Пусть празднуют, мало же праздников, теперь ещё несколько подкинули: день флага, день референдума, день революции достоинства. Охуенный мир коллективной безопасности, отжимаешь Крым, или отдаёшь приказ стрелять по своим гражданам, пиздишь их дубинками, травишь газом, или закрываешь в тюрьме, а потом играешь в футбол, хоккей, болеешь, приходишь на трибуны с флажком, продаёшь газ и уголь стране, которую топчешь оружием, или сам оружие толкаешь тем, кто твоих граждан взрывает на площадях. Меня всё устраивает.

Никита сжал свои колени и не отрывался от экрана, совсем меня не слушая.

-Кокорин, блядь, бей! – заорал он вдруг. – Сука, лупи! Лупи корейца!

-Он в центре поля, - сказал Дима-рэпер, мало понимающий в футболе, но тут особо ума и не надо, - чего ты орёшь, алкаш?

Кричать действительно было не зачем. Тухлый матч. Из-за жары, влажности, футболисты бегали, как старые лошади. Обливались на бровке водой. Тренера теребили свои футболки и рубашки также, как Никита днём.

Хорошенькая группа у России, подумалось мне. Южная Корея, Алжир, Бельгия. Вот у Камеруна: Хорватия, Мексика и Бразилия. Или у Ганы: Португалия, США и Германия. Справедливость! Политический термин. Этический. Сразу видно, кто хозяева «Газпрома», а у кого столица Яунде в джунглях. Хотите узнать геополитическую расстановку сил в мире, смотрите футбольные жеребьёвки. А если не нравится футбол, то медальный зачёт Олимпиад. И летних, и зимних.

-Во косоглазый запустил! Сынок, Димчик, гляди запустил как! Акинфей – отец!

-Хон Мин Сон! – со знающим видом добавлял Дима.

Никита орал несколько фамилий: Кокорин, Кержаков, Акинфеев. Блядькал, когда не бежали, ёбтвоюматил, когда упускали мяч. Переживал Никита. Дончанин. Где ещё, интересно, так болели за Россию против Южной Кореи, как не здесь. Может, в Москве, но я думаю и там полярность вкусов побольше.

-Дзагоев, блядь, включи скорости! Чего ты рыгаешь! Алан! Скорость Роббена, когда он обгонял рамоса, 37 км в час!

-Что Роббен, - сказал я, - он Рамоса прокидывал, как я Димчика в школе, когда класс на класс бегали.

- Та Рамос 30 км в час мчал, а Дима и три даже не коптил. Димчик – дырка. Только на ворота.

Никита похлопал его по животу, на что Дима обиделся. В сидячем положении живот Димы-рэпера уплывал на колени, герметично сползал с торса, как пакет с водой.

Ушли, короче, российские футболисты бедные на перерыв. На пристало им, северным людям, бегать по жаре бразильского города Куяба. Ну, а корейцы даже мяса не едят. Почти. Что с них спрашивать? Им сложно.

-Удав говорил придёт, - сказал Никита, откупоривая уже вторую бутылку, - только я побаиваюсь. Он на кислоте уже четыре месяца сидит, совсем ёбнулся, кричит постоянно, рассказывает бредни.

-Ты коньяк лучше отпусти, наложился уже, - ответил я, - как придёт, так придёт.

-Перерыв же! Что делать! Дима, - толкнул он его, - зачитай рэпчик!

Дима стеснялся таких предложений. Лирикой он боролся со своей травмой от невзаимной любви и домашней теснотой, что возникала от сожития с бабушкой и мамой. Те ему вечно готовили котлеты и ругали, когда он отказывался есть. Дима-рэпер от этого психовал и покрикивал.

Никита доканывал уже его, а не меня. За рэп, за лишний вес, за то, как они ходят в качалку. Там они и сдружились, два тучных меланхолика.

-Пресс-проверить, Димчик? – замахивался он кулаком над бедным рэпером. – Давай разок! Зря по пятьдесят выжимаем что ли?

Наблюдая за этим, я вспомнил, как садистские наклонности Никиты проявлялись ещё в школе. Он издевался над нашим длинноухим одноклассником Виталиком Синяком, отдавая ему лещей и выбрасывая его дневники в ведро с помоями или водой для мытья доски в классе. Он доставал его даже на выпускном, когда в ресторане высыпал ему на голову соль, перед этим поперчив водку. Садист Никита, но с душой: при любимой своей матом никогда не ругался. Даже писал «задолбали». Я видел, он же мне пьяный вечно свои переписки показывал.

Дима-рэпер пытался переключить тему и вспомнить кого-то другого, над кем можно потешиться. Отвлечь Никиту обманным манёвром.

-Удав же, - начал он, - баб приведёт! Он их теперь постоянно приводит.

-Никаких шалав! Никаких шалав у Мороза дома не будет! Я так сказал!

Никита встал с кресла.

-Ну что, отцы! За Кержакова! Дрогнем!

Мы выпили. Наше чоканье стопками постоянно поддерживали хлопки. Стало понятно, даже мне, что это первые выстрелы.

-Какие шалавы? Бабы есть бабы, пусть приходят, алкаш, - возмущался Дима-рэпер.

На женщин, особенно школьного возраста, он был падок, ведь это целевая аудитория его творчества.

-Бабку свою лучше позови, я с ней погоняю.

Феминофобия (есть такое?) Никиты была необъяснима. Нет, то есть, я догадывался, что дело в той шестнадцатилетней Ире, что смотала от него, красавца, в Краснодар, но он унижал женщин систематически. Любил, например, спросить, воняет ли от них. Лизали ли им за ушком. Послать за пивом. Послать словами вроде «а ну-ка, подорвалась», меняя их имена. Юля – на Юлямба, Оксана – на Ксюшка, Катя – на Катяшина. И так далее.

-Ну, пускай, допьём мы бутылку сейчас, - не отставал от него Дима-рэпер, - досмотрим Россию, а дальше что, домой идти в пол третьего? Я не пойду. Уже нельзя, всех хватают, прям на улице, и вывозят. Если после одиннадцати на улице появился, то кидай монетку: загребут или просто застрелят.

-Не мели ты хуйни, сынок, - злился Никита, подливая себе ещё, - ещё нет комендантского часа! Никто тебя не заберёт. Если что, то я Пашке позвоню.

-Пашка свою бесплодную 27-летнюю бабу ебёт! Ты ему, алкаш, в последнюю очередь надо. Ему на войну. Мне тётка рассказывала, что её мужика в пол одиннадцатого остановили просто так, начали досматривать, быстро проверили, да встали перед ним. Стоят. Он и спрашивает: ну, все, я могу ехать? А мент ему: нет, досмотр ещё идёт. И просто стоял перед тачкой. Прошло минут тридцать, ему говорят, всё, браток, 11:02 вечера, после 11 ездить нельзя, поехали в райотдел. И повезли его! Машину прям так и бросили.

-Пиздёж! — протестовал Никита.

-Ничего не пиздёж, они ему сказали, возьми нам водки, сигарет, шампанского, шоколад какой-то, и вали себе. Он и купил. В обычном ларьке! Там это стоит больше, чем айфон новый! Купил, отдал, хуй знает где, его там и оставили. Шёл пешком до машины, боялся, что опять заберут, так даже побежал!

-А что, - заинтересовался я, - Пашу на войну забирают? Или он сам? Ему ж только семнадцать, как нам.

-Ага, - ответил Никита, - только выглядит он на тридцать девять. Старше своей бесплодной. Димчик, Димчик! – стукнул он ему по колену. – Помнишь он рассказывал: она ему говорит, кончай в меня, сколько влезет, я всё равно бесплодная! Кончай, Паша! Гха-ха, - снова заржал он по-свински, краснея и трогая себя за бороду, широколицый пьяница, - а Паша довольный, говорит, самый счастливый момент в моей жизни, хоть ссы в неё! Отец!

Отсмеявшись и подметив мою растерянность, Никита добавил:

-Сам он идёт на войну, сам. Он же за «Беркут» сколько жопу рвал.

-При мне он говорил, гори они все огнём, ему класть на всё… — сказал я.

-Да, - согласился Дима-рэпер, - странный он. Пашка. Говорит, за республику, а у самого кепка с тризубом, и братья в украинской милиции с той стороны. Конституцию Украины учит, чтобы здесь поступить. Чудак…

Слова Димы напомнили о скором поступлении в университет. Все мы, выпускники, оставались в неведении, что нам делать дальше. Вступительные экзамены должны были начаться две недели назад, а нам и слова не сказали. Только в последний момент объявили, что сдавать нам нужно в других городах. Жить за свой счёт, разумеется. А поступление – единственный билет отсюда. Остальное – армия или подполье. «Сука, - думал я, - и чего осенью войну не начать? Чешутся руки, так воюй в сентябре. Нет, надо именно в поступление. В моё поступление. На мой выпускной».

-А вы как ЗНО сдавать собираетесь? Или вы не собираетесь? — спросил я.

-По чём? – завёлся Никита. – Укрлит? Укр яз? История? Любой вопрос задавай. Всё знаю!

-Ладно, - согласился я и обрадовался, что нашёл повод для отдыха от коньяка, потому что косели мы очень быстро, - Маланюк что написал?

-Ну стилет. – ещё уверенней ответил он. - Я учил эту дрочь. Нож, и что-то ещё, сталос, не помню, сука, стылет, нож, а сталос что…забыл…

-Сталос? Сталонне что ли? Неудержимые?

-Стилос, отъебись, оговорился!

-Квитка-Косач кто? – продолжал я.

-Мы не проходили такое даже, отвечаю!

-Квитка… - задумчиво произнёс Дима-рэпер, подпирая свой подбородок кулаком. Дима вообще постепенно сползал с дивана вслед за своим животом, всё ближе приближаясь к своим коленям.

-Не знать, что Леся Украинка – это Квитка-Косач, ты меня извини, конечно. Как ты будешь ЗНО сдавать, долбоёб? Окопы копать пойдёшь?

Я дал ему выдохнуть, но Никита сразу потянулся за стопкой.

-Тополивка в каком произведении? – успел я задать вопрос.

-Сейчас, - уставился Никита на общипанную временем люстру в моём зале, - я подумаю…

- «Кавказ» хоть кому Шева посвятил?

-Чечне? – предположил Дима-рэппер.

-Подожди! – остановил его Никита. – Жид, как его, который выкупил…Якову…блядь, не, Жуковскому?

-Ясно. «Украинское альфреско» хоть кто автор?

-Котляр? – пытал счастья Никита. – Я хуй его, честно, можешь ржать.

-Хорош Котляр, хорош, Некит, молодчик. Котляревский в ХХ веке.

-А ты, умник, - решил он перехватить у меня инициативу, — «Я-Романтика» кто написал? Герои какие?

-Хвильовый написал, умник, ты меня не лови. Я, Тагабат, Андрюша, Дегенерат.

-Почти как наша компания, - вновь вклинился Дима.

-Заткнись, на хуй! Так, Мороз, Тагабарт доктор! Проехал ты мимо.

-Арт?

-Вроде. Но не Тагабат.

-Иди спать! Арт!? Контемпорари?

-Что? – спросил Никита. – Это новый вопрос?

Я совсем расстроился.

-Ты таблицы учил вообще? Книги читал?

-На хуя мне твоя украинская литература? Таблицы…Тагабарты, альфрески, квитки-косачи, андрюши-дегенераты, сталосы. В грязной яме я их видел, куда меня потом выбросят. Толстого я читал, - важно сказал Никита, - про Наполеона.

-И как там Анна Каренина кончила? – спросил я.

-Ха, - обрадовался Никита, - за Безухова вышла! Тут-то я знаю. От корки до корки.

-Вот, - похлопал я его по руке, - молодцом, русскую литературу сдал бы стопроцентно.

На радостях Никита налил себе, и даже поблагодарил меня за тостом. Мол, правильно я его подстёгиваю.

- Гимн Украины кто написал? – вновь пристал я.

- Сука! – крикнул Никита. – Забыл, честно! Но знал! Дай четыре варианта, вспомню! Ей богу!

Он закусил губу и заёрзал в кресле.

- Дай четыре варианта, Мороз!

- Андрухович, Франко, Жадан, Чубинский, - спокойно произнёс я. – Ну, кто?

-О, ха! Андрухович! Помню, что поляк какой-то! Лях!

-Понятно, - отвечаю.

-Ха! Видал, Димчик?! Тупо двести баллов мне ставьте. Как семешки лускаю!

Нашу репетицию к экзамену резко оборвал звонок в дверь. Я сразу побледнел, я всегда бледнею, когда биение сердца подскакивает. Я быстро хватаю наши бутылки, разбросанные сухари и выпроваживаю их на балкон, бегу за их обувью, назад, бросаю, пытаюсь принюхаться, пахнет ли. «Точно мамка, - подумал я, - забыли, наверное, что-то, или отец поругался с кем-то опять». Я, покрасневший от выпитого и стресса, несусь к двери и поскальзываюсь на ковре в коридоре. Упал не больно, встал, и чуть не сорвал щеколду с замка дверей в прихожую. Поправил волосы, подхожу к двери в подъезд, спрашиваю:

-Кто?

Голос дрожит, перепуганный, капелька пота покойника течёт по грудной клетке, затекая в мою воронку, что выворачивает рёбра в другую сторону. Анатомия странная у меня. Но я не сердечник.

-Кто? – кричу ещё раз, громче.

-Морозик! Братик! – слышу я голос Удава. – Открой, бляха, я намок! Морозик! Открывай! Милый!

Последний раз я так выдыхал, когда поговорил со своей одноклассницей армянкой. Поговорил после того, как понюхал свои пальцы на следующее утро после нового года. Тогда помнил только, что мы с ней закрылись в тёмной комнате и не общались. Вот и выдыхал. А теперь – сильнее выдохнул. Свободнее.

Я открыл Удаву дверь, с таким облегчением, с такой страстью, что сразу полез его обнимать. Ушёл даже страх за звук от щеколды, который прослушивает соседка.

-Не трогай, Морозик! Я мокрый. Дай высохну, обнимешь!

Я закрыл дверь и увидел, что Удав не просто сухой, а даже в выстиранной одежде. Редкость. Но сухой. Очень сухой. Я завёл его в квартиру, немного побаиваясь, и услышал крики Никиты из зала:

-Россия! Россия! Россия!

Удав, как для отбитого украинского националиста, вообще не реагировал. Выглядел потрёпанно, будто только проснулся. Чистый, но мятый. Без перегара, но глаза – как наши стопки для коньяка. Без оранжевого содержания, правда.

Я усадил Удава на диван рядом с Димой, а сам сел на пуфик возле стола. Никита уже успел разлить. Сжимал пульт в руке и снова влип в экран, где начался второй тайм российско-корейского противостояния.

Удав выглядел спокойно, однако дёргался. Делал слишком много движений. Забрасывал ногу за ногу, щипал ладони, крутил головой. Помнится, в последнюю нашу встречу, когда мы планировали сжечь коктейлями Молотова участок для референдума о независимости республики, и даже разработали план, он выглядел куда живее. Видать, надломила его неудачная революционная борьба.

-Ну что, Удав? – спрашивал его Никита, не отрываясь от экрана. – Прекратил огонь Порох? Перемирие, чтоб людей со Славянска вывезли, да? И людей «градом». Человек слова, блядь.

Удав не отвечал. Сжал руки в замок и в позе уставших от ожидания людей уставился в мой сервант. Туда, где стояли мой и брата портреты.

-Хай уже или бомбят, на хуй, всё, или признают независимость. Я другого пути не вижу. Говорил же тебе! А ты мне что, а, Удав, помнишь?

-Морозик, - ответил Удав сбивчиво, - дай полотенце, голову вытереть. Я так промок, пиздец. Там ливень на улице. Продрог полностью.

Я было встал за полотенцем, да вспомнил, что на улице пекло 30 градусов, несмотря на полночь. Дождя не было дней десять. Подмигнул Никите.

-Удавчик, сынок, какой дождь? Там пустыня, глянь в окно! – сказал тот.

-Морозик…

Пришлось пойти за полотенцем. «Кислоты нажрался», - решил я про себя. Никита не догадывался, или ему было без разницы. Скоро середина второго тайма, а Россия не может даже удар нанести по корейским воротам. Переживает. Что ему Удав или выстрелы вдалеке.

-Хлопает, мама дорогая, хлопает, - бурчал пьяный Дима-рэпер.

Удав не поймал полотенце, брошенное мною, и лишь через секунд десять среагировал на бросок. Вздёрнул руки, как от удара шокером.

-Не кидайся, Морозик, ты чего?

-Торчок, ёб твою мать, чего ты нажрался? Кислоты? Где ты взял её тут, сынок? Люди мяса найти могут, а ты марки гребёшь горстями!

Удав всё же нащупал полотенце, будто слепой. Начал неспешно вытирать голову, как девушки из рекламных клипов мыла «даф» или шампуня «хэд энд шолдерс». Пока он тёр свои кучерявые волосы, корейцы успели заработать штрафной.

-Запустят сейчас, запустят… - испуганно причитал Никита.

Штрафной полетел в молоко, но корейцы прибавили. Через пару минут один из них перехватил мяч у русских, пересёк центр поля и понёсся к воротам. Жёлтоголовый, серьёзно, жёлтые волосы были у него. Блондин.

-Сейчас узкоглазый запустит, смотри, Димчик, - сказал Никита, правда Дима уже уснул, свалившись под Удава, что тёр и тёр свою голову, - ай, бля, Мороз! Смотри! Сейчас узкий запустит!

-Не запустит, вата, лей лучше. – Я подал ему бутылку, чувствуя, что такими темпами мы оба свалимся на Диму. – А про что вы с Удавом спорили? Какие «грады»?

Тут с экрана по комнате разносится гладкий шум толпы из далёкой Бразилии. Крики, взрывы петард и бой барабанов. Комментатор грустным голосом объявляет, что «мяч скользнул по перчаткам». Кореец-блондин открыл счёт. Один ноль.

Никита, со ступором на лице, роняет стопку на пол. Бьёт своим кулачищем по столу.

-Ёб их собак, корейцев! Они же псов едят, Акинфей, сука! По перчаткам, Акинфей!

Дима-рэпер вздрогнул, приоткрыв покрасневшие глаза. Удав перестал тереть голову, не убирая полотенце. Сидел, как Каспер из мультиков, склонившись над столом с полностью покрытой башкой.

-Мяса другого и не едят, Акинфей! А вы, русские мужики, тьфу, на хуй! 67-ая минута!

Я, глядя на недвижимого Удава с тряпкой на башке и радостного корейца-блондина, что прыгал от радости, сам взревел.

-Эх! Лей, вата, лей! – кричу я Никите.

Он покорно соглашается. Злится на меня, что я не «свой». Я хватаю стопку, уже покосевший, иду на балкон и поднимаю тост к тёмному июньскому небу.

-Хон Мин Сон отличился, - грустно произносит русский комментатор.

-За тебя, - поднимаю я стопку в окне, на высоте пятого этажа, - Хон Мин Сон! Хон! – кричу. – Мин! Сон!

Хоть как-то отвечаю России. Отвечаю ей действием, наполненным злорадством. «На тебе, сука! Всё воздаётся», - говорю.

Глоток. Небо в районе Щетинина, почти у Донского, вдалеке, отвечает странной вспышкой. Глухой удар раздаётся там. Один. Другой. Третий. «Даже не покривился. Герой, Морозов, герой!», - добавляю. На радостях, возвращаюсь в зал, как Никита срывается с кресла и завывая «сука, бей, сука, Кержак» бежит к экрану. Падает на колени.

-Кержак! КЕРЖАК! КЕРЖАААК!

Я остановился возле него у экрана. Удав по-прежнему сидел с полотенцем на голове, но уже упёрся лбом в стол.

-Бей, бей, бей, сука, гаси, Кержак, КЕРЖААААК!

-Есть маленькая, есть! – радостно объявляет русский комментатор. – Сравнивает счёт сборная России. Один-один. Кержаков забивает!

Не прошло и десяти минут. 73 минута, всего-то 6 минут, а моё счастье за Хон Мин Сона уже затоптали.

-И у нас маленькая есть! – довольно объявляет Никита. – Иди сюда, бандера, - говорит он мне, - вздрогнем.

-Может, - говорю, - у Удава с головы полотенце снять? Там же темно под ним. Ещё подумает, что ночь, заснёт. А?

-Кислотник, - махнул на него рукой Никита, - ты садись. Кержаков забил! Ты подумай!?

-Ну, я за него и болел. Говорил же.

Смеётся Никита. Уже не садится даже. Опять льёт. Последние капли.

-Удав, - смахивает он полотенце с башки Удава, - как у тебя? Топоры раньше выпиливал, человеком был, что стало с тобой, а, сынок?

-Всё нормально, нормально, нормально пацаны, - быстро тараторит он, - Морозик, Морозик, слушай, принеси воды. Сушит, ну не могу, сушит-то как, ой сушит как, ой!

Удав щёлкнул пальцами, как фокусник.

-Сушит! Морозик, принеси, а?

Даю ему «Южанию». Жадно глотает, глотает, глотает, глотает, и как поперхнётся. Всю жидкость розовую Никите в лицо.

-Морозик! – кричит. – У тебя кресло улыбается!

Я и Никита одновременно поворачиваемся к креслу. Пуговицы, которые так усердно вшивали в каждую подушку или мягкую поверхность любой мебели советские рабочие, образовывали перевёрнутый треугольник. Две пуговицы сверху, и одна внизу.

-Гляди, - говорит Никита, - и правда улыбка. Если присмотреться. Два глаза и рот.

Веду Удава в ванную. Полощи, говорю, лицо, да иди спать. К себе домой, желательно, добавляю.

Наступила 89-ая минута матча. Последняя. Судья добавил какие-то копейки, всего ничего, и футболисты уже не столько боролись за мяч, сколько за возможность как можно дольше побыть без него. Бегали трусцой, щупали друг друга под шортами, падали. Жалкое зрелище.

-А что наши ставки? – вдруг вспомнил я, обращаясь к Никите.

-Твою-то мать…

Он достал свой айпод, открыл и уселся на пол. Пьяный в лоскуты, он мазал по сенсору и чавкал, как скотина. Да и я, качаясь, со взглядом отбитого стёклышка, смотрелся неважно.

-Последняя ставка, - уныло промычал он, - последняя…не зашла! Сука, не зашла! Россия! На победу поставил же! Верил, Володя, верил!

-Ты лыка не вяжешь, дядька, вставай, вставай давай.

Я пытался поднять его, но повалился на сервант. Мой фотопортрет, как листок с дерева, неспешно опускался на пол.

Прозвучал щелчок замка двери в подъезд. Удав, судя по всему, смылся. Я с трудом заставлял Никиту и пойти в ванную. Последовать методике Удава, что резко его оживила.

-Да не топчи, - говорил я, — не топчи ты, блять, портрет! Я там совсем ещё маленький!

Когда Никита наконец смог дойти до ванной, я плюхнулся рядом с Димой-рэпером на узкий диван. Меня тоже расстроила зря потраченная десятка на ставки. Теперь мой капитал составлял всего двадцать гривен.

Судья дал финальный свисток, и команды довольно побрели к подтрибунным помещениям. Фанаты, не знаю, как они высидели на такой жаре без капли алкоголя, толстенными змеями уползали в недра стадиона. Матч окончился ничьёй, и на лицах русских футболистов не читалось грусти. Чего им? Корейцы, те да, довольные бежали, и даже хлопали болельщикам.

В ванной раздалось непонятное баханье, вроде того, что за окном. Я окликнул Никиту, но мне не ответили. Зашёл в ванную. Полный мой друг, расстроенный ничьёй-поражением и неудачной инвестицией в спорт, смывал душем из раковины моих стариков розовую блевотину. В ванной валялись разбросанные шампуни, гели для душа и мыло.

-Не лей, не лей, блядь, - закричал я, - брось! Ты папа-мама не выговоришь, я сам уберу, иди.

Никита перецепился через провод от стиральной машинки и свалился на меня. Я чуть не треснул в позвонке, а он обниматься.

-Мороз, - начал он, - Мороз! Понятно же, понятно же, что будет война! Всем понятно уже! Паша всё уже, на войну, чего он по-твоему не выходит теперь никогда, пиздеть стал меньше, пьёт как паскуда, ну? Не знаешь будто…в мае ещё говорили, что на Путиловке война, что по самолётам каким-то стреляли, и сейчас, вон, прислушайся, бах, ба-бах, вовсю пиздуют! Думаешь я не слышу, как у меня канонада раздаётся? Всё я слышу. Просто не хочу верить, что так будет! Славянск! Не будет того Славянска через два месяца, сюда придут и всё, но дело, дело не в том даже, Мороз, понимаешь?

-А в чём? — спокойно спросил я.

-Меня в Россию жить отправляют, вас – по Киевам, Харьковам, Одессам, Львовам, и дальше по списку. Я если уеду, то не вернусь. А оно мне, Мороз, разве надо? На хуя?

-Зачем в Россию, не понял, ты же в юракадемию хотел харьковскую?

Никита сваливался с рук, смотрел мне за спину и учащённо дышал. Я усадил его на пол, уже возле ванной, и он продолжил:

-В армию пойду, потом на военное. Может и в командное получится у меня.

-В армию? – удивился я. – Гражданин Украины? В российскую армию?

-Как эмигрант оформится можно, если три месяца пожить, я уже всё узнавал. И Пашу в Казань служить заберут, он просил не говорить, да и пошёл он на хер, солдат выискался, но пойдёт же, пойдёт! Скоро всех тут не будет. Ты в Киев то ли из-за блядства, то ли из-за упрямства едешь, а чем жить ты там будешь? И мы где будем? Друзья! Друзья, с которыми почти всю жизнь, с первого класса, дорожки разбегаются у всех!

-Так оно, - говорю, - так в жизни и бывает, я на месте никогда не буду сидеть. Что, всю жизнь что ли семьёй извращённой толкаться? Я, в каком-то смысле, и благодарен войне. Не нужно даже надрываться для смены городов, людей.

-А оно надо, - закричал он, не слушая - надо, думаешь, кому? Никто же не хочет. Российская армия, киевский политех, харьковские юристы, ну их на хуй, всем домой поехать захочется, мать увидеть, друзей. А так…что? Как? Ничего и никого. Все будут как сироты. Я – без бати, а мамка уехала давно моя, Ира уехала в Краснодар, ты уезжаешь, остальные. Об этом не думаешь? Тупой я, небось, считаешь, вопросы ЗНО выучить не могу. Учил я, и Квитку-Косача того, и Андруховича с его гимном, и Хвильового! Всё учил! Только чужое оно мне, не моё это всё. Язык чужой, литература чужая. Я смирился уже, что не сдам. Я или здесь останусь, или в армию…я решил уже, всё.

-Ты вставай лучше, - говорю, - да пойдём пива твоего выпьем.

Никита попытался встать, но тут же свалился мне на плечи.

-Нет, - говорит, - Мороз, не надо. У всех же как у людей! Пьют на выпускной, расстаются, аттестаты получают, баб своих бросают, родителей, уезжают, плачут и обнимаются. Потом назад, на время хотя бы, или по выходным…раз в месяц! А у нас нет экзаменов, нет ленточек этих на брюхе перемотанных, мы все уёбуем из-за того, что танки шуруют…

Даже пьяный, я слушал его едва сцепив зубы. Слабохарактерный пиздёж этих людей, что кликали войну во всё горло, меня нудил. Усматривая в войне разнообразие своей тупорылой и униженной жизни, теперь они винили её в своих личных трагедиях. Наркоманы гореваний и склок, они заходились счастьем хоть от какой-то трагедии.

-Да брось, - говорю, - мужик, брось ты...

-Я уже, Мороз, уже представляю, как война закончится, как я сразу отпуск от любой работы беру, учёбы, что там будет, из любых городов билет беру, куплю литраж «Козацкой рады» и еду домой, сяду, сука, под «Донбасс ареной», нахуярюсь и поплачу…отца обниму, спрошу, кого купил «Манчестер Юнайтед», как «Шахтёр» сыграл спрошу…

Никита, огромный, сильный и выносливый, выглядел как младенец, подкинутый к стенам детдома. Плаксивый, с алыми щёками, напуганный. Война только подходила, покалывала наши животы, и неизвестно что, а главное, как она бы разрушила, если разрушила бы вообще, а он уже представлял, как радостно будет встречать её окончание. Ничего он не жалел, кроме себя и своего одиночества. Покинутый, глупый, он надеялся лишь на людей, что его окружали, что пили с ним, что могли смеяться с ним по летним вечерам. Что могли смотреть с ним футбол. На большее, как человек, он не рассчитывал. Не пытался. Ни на открытый мир, ни на новые проблемы, ни на женщин, ни на баррикады, ни на драки, ни на улицы и площади больших городов, раскиданных по миру.

Он просто хотел сидеть дома. Жить спокойно хотел. Но как-то по-своему. За что его винить? Пить он хотел, лениться, девочек тискать, похудеть в спортзале хотел, для тех же действий. Его родина плюнула на него, да, но Никита сам того заслужил. Он хотел драки, в которую вступать и не собирался. Просто кричал из кустов. Какого хуя он ныл на мне, а? Здоровый детина. Полный энергии, сил.

-Пашу посадят лет на двадцать, кто бы не выиграл, они всех пересажают, найдут же крайних, крайние всегда нужны, - выл он дальше.

-Всё, - грубо сказал я, - вставай. Я тебя на бабкиной кровати положу спать.

По его лицу шагали слёзы. Слезинки. У такого большого, тучного человека, слёзы были ещё меньше, чем у других. Покрасневшие глаза швыряли их на нос, бороду, губы. Как спелая груша, Никита лоснился эмоциями пьяных животных.

-Нет, - схватил он меня, - не надо, Мороз. Домой лучше…домой отведи. Отведи меня домой, слышишь?

Задумавшись о якобы комендантском часе, я сразу понял, что не особо боюсь. Раздражение к Никите меня отрезвило. Я накинул на себя ветровку, обнял его за талию, как жену на свадьбу, и повёл в подъезд. На улицу.

Свежесть на улице сразу прыгнула мне на язык. Угольный запах, впитавшийся во все здания, растения и людей, давал приятный аромат в сочетании с остывавшим от жары асфальтом. Мы завернули на Волго-Донскую, и я тормознул у ларька, чтобы купить себе пива.

-Решётка на магазине, - устало произнёс я. – Закрылись.

-Не, - буркнул Никита, и начал лупить кулаком по решёткам.

В маленьком окошке, как из бункера или танка, выглянуло злобное лицо женщины в возрасте. Никогда бы не подумал, что эта дырка могла быть форточкой в магазин.

-Мать, - крикнул Никита, - дай ему пивка!

-Нельзя сейчас, хлопцы. Запрещено. Закроют. И вас, и меня.

-Просунь, мать! Под двери. Такой день у нас! Разъезжаемся! Лучшие друзья. С первого класса!

-Только «Арсенал» крепкий остался.

-Давайте, - сказал я без особой радости.

С пивом в руке я продолжил вести Никиту по Волго-Донской. Абрикосы в свете фонарей напоминали потухшие лампочки. Поспела алыча, уже жёлтая, налившаяся, её уродливые ветви в шрамах и слизи свисали над длинной дорогой аж до посадок, которые окружали террикон. За ним и жил Никита. С него и прыгнул Дима-рэпер от невзаимной любви. Про Диму я, кстати, забыл совсем, как и про соседку, что слушала замок на моей двери.

Мы прошли школу, где ещё недавно учились, пекарню «Ласуня» и тот ларёк с горячими бутербродами, где нам, школьникам, отпускали холодное пиво. В небе вновь блеснула вспышка, словно короткое замыкание фонаря в темноте, и раздался шумный хлопок. Сильнее, чем раньше.

-До посадок отведи, - сказал Никита, - как начинаются, до остановки 53-го. Дальше я сам. Домой.

На улицах не было людей, лишь какие-то сирены гудели в нескольких километрах. Сирены скорой помощи. Или милиции. Мы подошли к разваливающимся трёхэтажным домам, наскоро слепленными пленными немцами после войны, и Никита обнял меня на прощание. Раздался ещё один хлопок. Они уже не напоминали салют, не разрывы, скорее, падение тяжёлых предметов на бетон. Такой шумный, неразборчивый звук падения.

-Гасят…

-Ну, - сказал я, - давай, мужик, топай. Дойдёшь сам по той темноте? Как ты умудряешься, по тому лесу в темноте идти. Через копанки эти.

-Нет там копанок, сынок. Всё там нормально.

Мы попрощались.

На обратном пути я услышал мигалки патруля за спиной. Заскочил во двор, укрывшись на детской площадке. Я знал его, потому что когда-то, после моей первой в жизни операции, Никита смешил меня там байками со школы. Патруль тихонько проехал, видимо, заметил меня, но гнаться за мной никто не хотел. «И правду Дима говорил, - сказал я себе, - смотрят». Никиту бы они тоже не взяли. Он скрылся в лесу. Искусственном лесу, что прикрывал его маленький район одноэтажных домов от угольной пыли, слетающей с террикона.

Понаблюдал я за, теперь уже, вражеской милицией, и пошёл дворами. Подальше от неприятностей. Открыл пиво и шёл, счастливый, слушая, как где-то далеко повторяются и повторяются гулкие, сухие взрывы. От миномётов, может быть, или от тяжёлой артиллерии. От оружия, что вплотную подошло к Донецку с разных сторон.

В среду вечером, на следующий день, Хорватия спокойно одолела Камерун 4:0, забив три гола во втором тайме. Все наши матчи зашли, кроме одного. Того самого, где победа России могла принести мне 60 гривен.
Андрій Неморозов
25/07/2019
~
Поділитись